С полгода назад наткнулись мы на караванчик небольшой, всего-то с пяток полугрузовых «Тойот». Шли они по Калатке, так мы, шурави, называли дорогу, ведущую от Кандагара до Кабула. Что везли – непонятно, поскольку кузова пикапов были плотно затянуты выгоревшим, белесым брезентом. В любом случае караван нужно было брать, мало ли что они могли везти сюда, в глубь Афганистана: оружие, взрывчатку, мины или наркотики. Если уж мирный груз, то господь с ним, пусть везут, несмотря на то, что все, что перевозилось из соседних стран, было контрабандой. Но наше-то какое дело? Везут и везут, надо же как-то существовать дуканщикам, оптовикам да и простому люду.

Все, что осталось от автокаравана.

Все, что осталось от автокаравана.

Всегда меня поражало и удивляет до сих пор изобилие товаров в воюющей стране. Просто уму непостижимо. К примеру, рынок в любом мало-мальски крупном кишлаке. Купить можно все. Дервиши бродячие всегда могут рассчитывать на какие-то лохмотья, драные, прожжённые во многих местах плащи-накидки, завшивленные, дырявые головные уборы: тюбетейки, чалмы, пешаварки. Более избалованный нищий люд мог позволить себе старые, поеденные молью и временем паколи, пластиковые сандалии, что-то очень похожее на современные пляжные тапочки. Наряду с этим лохмотьем легко можно было купить кожаные куртки или плащи из тончайшей, великолепно выделанной лайки, дубленки, с мягкой овчиной внутри, джинсы, не только азиатского качества, вроде «Монтана» или «Бруклин», а настоящие, американские «Леви Страус», «Ли» или «Роки». Конечно, приобрести на дембель такие штаны да плюс трикотажные рубашки-батники было зачастую невыполнимой мечтой каждого солдата из ограниченного контингента. Помимо шмоток, удивляло изобилие бытовой техники. Радиоприемники, телевизоры, видеомагнитофоны, обычные магнитофоны японского производства каждый из нас мог видеть на гражданке только в импортных рекламных журналах. Надо сказать, что аппаратура работала от батареек, в редких случаях кто-то из местных жителей мог похвастаться наличием аккумуляторов. Огромные терриконы различных приправ к пище соседствовали с бритвами и мясорубками, разноцветные молотые перцы, чаман, шафран, барбарис, гвоздика и прочее, прочее аппетитно пахнущее было насыпано на тряпки, расстеленные в лучшем случае на досках прилавков, а то и просто на земле. Ветер взметывал пыль, смешивал ее с приправами, носил по базару, заставляя чихать и кашлять покупателей и торговцев.

Если бы караванщики тогда остановились по первому нашему требованию, могли бы остаться в живых. Однако, когда на дорогу вышел Шохрат метрах в пятидесяти от приближающихся автомобилей, поднял руку, давая понять, что нужно остановиться, из пассажирского окна первой «Тойоты» высунулся автоматный ствол, и пули прочертили дорожку у самых ног Узбека. Конечно, напрасно они это сделали. Неужели не понимали, что вот так, запросто, никто бы не вышел на дорогу. Безусловно, знали, но поскольку шли из Пакистана от ущелья Шенарай, то еще и прекрасно сознавали, что их могут перехватить либо духи, либо мы. Торопились ребята в кишлак Назаркала, там могли на какое-то время затаиться, спрятать машины. Кишлак недаром пользовался не очень хорошей славой, «отстаивались» частенько там и грузы с вооружением, и раненые духи могли отлежаться, даже формировались некрупные, но достаточно боеспособные соединения моджахедов. Знало об этом и наше командование, периодически шерстили кишлак, прочесывали, пытались установить договорные отношения. Но, видать, страх перед моджахедами пересилил льготы, предлагаемые шурави, хоть и страдали жители от боевых действий, неизбежно проводимых советскими войсками во время проводки через кишлак крупных караванов. Да и кому могли понравиться бомбовые удары по жилищам или арт-обстрелы. Терпели жители и жестокие расправы над собой, когда раздосадованные потерями грузов караван-баши срывали свой гнев, резали глотки первым попавшимся назаркалинцам, обвиняя их в том, что своевременно не сообщили о готовящемся нападении на караван.

Юрка Сопелкин ударил из пулемета прямо под колеса грузовичка, потом повел ствол вверх, перечеркивая лобовое стекло. Пули разодрали резину, хлестнули внутрь кабины, попутно размолотили радиатор, откуда сильными струями выплеснулся пар. «Тойота» словно наткнулась на стену, резко повернула вправо, туда, где вот только что стоял Шохрат, уперлась голыми передними дисками в большой плоский камень и опрокинулась на правый борт, покачалась мгновение и рухнула на кабину.

Узбек откатился достаточно далеко, уже пришел в себя и короткими очередями из автомата бил по «Тойоте» до тех пор, пока не взорвался ее топливный бак. Машина подпрыгнула на месте, из нее никто не выскочил, даже не попытались открыть дверцы.

Все это я видел не очень ясно, так, боковым зрением, поскольку был сосредоточен на последнем автомобиле, из которого тоже пытались вести огонь, но не прицельно, так как нас трудно было засечь в придорожном глубоком пересохшем арыке. «Моя» «Тойота» бежевого цвета остановилась только тогда, когда ударилась о впереди идущую, такую же, только серо-голубую. И в этот же момент раздался сильный взрыв. Пламя вырвалось из-под брезента грузовичка, мощным вихрем втянуло в себя раскаленный пламенем воздух, устремилось в небо, затем распухло мягким грязным грибом, из которого во все стороны ринулись осколки, камни и большие куски разорванных автомобилей.

Забили тогда караван достаточно быстро и более-менее успешно. Установить, что именно и сколько оружия и снарядов везли в грузовичках, не представлялось возможным.

Сергей СКРИПАЛЬ